Сахар, вата и кровать

Медиапедагоги:

Валери Шлее, 

Евгений Хлебников,

за всех на вопросы отвечает 

Лина Хесина.

—Кто вы и чем занимаетесь?

Мы — творческая студия для больших и маленьких, для радостных и грустных, для послушных и непослушных, для строителей и спасателей, для балерин и исследователей, для любителей корочек от горячего хлеба, для измерителей глубины луж сапогами, наверное, для всех любопытных существ на свете. Состоим мы из шести глаз, двенадцати конечностей, шестидесяти пальцев и трёх голов — Лининой, Лериной и Жениной (это голова даже с бородой).


Называемся непроизносимым и непереводимым словом «Zuckerwattenkrawatten». Его, конечно, можно перевести на русский как «галстуки из сахарной ваты», но тогда вся красота и сущность слова куда-то улетучиваются. Такого слова в немецком языке, конечно, нет. Но так как мы все иностранцы, мы позволили себе такую наглость это слово придумать. Наша мечта — чтобы слово «Zuckerwattenkrawatten» превратилось в нарицательное и появилось в толковом словаре немецкого языка.

После встречи с ведущим профессором Научно-исследовательского института по изучению инфекционных заболеваний и непереносимых болезней им. Роберта Коха. Создание мультфильма про микробов: многослойное рисование на кальке.

—Что будет написано напротив слова в словаре? Я почему-то думала, что это сахар, вата и кровать...

Так! Вот об этом я ещё не подумала! Я вообще только сегодня ночью придумала, что это наша мечта!

 

Сахар, вата и кровать. Многие так думают. Вот это было бы идеальным названием! Вот так оно должно переводиться!  Вот так и должно стоять в толковом словаре! Что-то доброе, но непонятное, несуразное и необъяснимое. Только когда внутрь залезешь, поймешь, в чем тут дело. 


Мы потому что на самом деле что-то довольно непонятное. Мы не художественная школа, мы вообще никого ничему не учим, по крайней мере у нас нет такой цели. Мы какой-то организм, который существует и сам всему учится по ходу своей жизни.

 

—Вы работаете в Берлине? Есть ли там еще подобные школы-не школы?

Мы в Берлине, да, но мы и не только в Берлине бываем. И не только в Германии. Мы ещё, бывает, летаем и ездим.
 

Подобные школы-не школы, наверное, есть. В Берлине вообще всё есть. Но, насколько я знаю, в таких заведениях преподаватели чаще всего мононаправленные, то есть ведёт себе человек мультики и ведёт, или рисует, или керамикой занимается. А мы сразу и тем, и этим. Даже тем, чем сами не умеем, но хотим, и учимся все вместе. Не знаю, насколько это хорошо или плохо, но у нас оно как-то так.

 

—Работаете в школах?

В школах мы работаем, когда нас зовут. Это чаще всего какие-то одноразовые проекты — однодневные, пятидневные. Но в одной школе мы сейчас ведём такой прямо предмет — мультики. Для старшеклассников.

 

—Какая среда вам нужна для работы, какие материалы вы носите или просите купить?

Нам нравится работать у нас в студии. Где много места и много света и много разных материалов, где всё под рукой. Где если вдруг что не так пошло, можно схватить что-то совсем другое и заниматься этим, совсем другим. И где можно всё пачкать. Но работать приходится — где только ни приходится! Так что работать можно везде. Но лучше всегда знать заранее, как это очередное «везде» будет выглядеть. Чтобы подготовиться морально и физически. Вообще, самое главное — это приходить на занятие хорошо подготовленным. Это уже потом оно все пойдет не по твоему сценарию и выльется совсем в другое — и это здорово! — но внутри нужно всегда иметь чёткий план.

 

Материалы очень важно иметь разнообразные и хорошие! Всё должно быть по-настоящему, по-серьёзному. Это включает в себя и хорошую бумагу, и краски, и освещение... К сожалению, это всегда и повышенные материальные затраты, но это на самом деле того стоит, когда видишь и разное отношение к материалу, и разный результат. Картинка, нарисованная карандашами за 2€ за штуку, и картинка, нарисованная карандашами из пачки за 2€, по прекрасности своей прямопропорциональны затратам на материалы. Удивительно, но чаще всего это именно так.

 

Сердце часто разрывается, когда эти самые карандаши за 2€ за штуку скатываются со стола на пол. Раз на десятый не выдерживаю и говорю: «Андрюша, эти карандаши особенные! С ними нужно очень бережно обращаться! Слышишь, Андрюш?» — «Да.» — «Как с карандашами надо обращаться? — долго вспоминая. — Нежно!». Это у нас теперь нежные карандаши.

 

—Есть ли правила?

Хочется сделать прямо что-то такое с правилами! Плакат или книгу. Чтобы всё по-настоящему. Правила — это хорошо и правильно и даже интересно! Правила упорядочивают хаос. Они ставят границы, внутри которых у тебя полная свобода. И привносят элемент игры. Когда тебе дают бескрайнее поле и говорят: «Делай что хочешь!», то даже и не понятно, что с ним, таким бескрайним, делать. И так ничего и не сделаешь толкового, будешь на нём сидеть, думать. А если тебе дадут кусочек земли и скажут: «Давай-ка, построй-ка на нём автопрокель!» И ты такой: «О, класс!» И бросаешься строить. (Было такое вступительное задание на Отделении коммуникационного дизайна в институте г. Потсдам.)

 

Спрятали нарисованных рыб, русалок, медуз, сундуки с золотом и скелетов на дне, а потом всё это морем потопили, воду посолили, напустили на него пену морскую и бурю, запускали кораблики, а потом всё выбросили и пошли отмываться, а кто и так пошел.

—Что в итоге ваших занятий получается?

Получаются мультфильмы, книжки, истории, телепередачи, объекты, бумажные театры. Иногда ничего не получается. Иногда еще получаются какие-нибудь даже награждения за наши штуки.

 

Ещё мы игры настольные делаем! Любим делать. Но это если же придумать предмет «настольные игры», это же с ума можно сойти! Только их делать! А мы наши занятия как назовем как-нибудь непонятно, что всё дозволено, так и проводим. Что вдруг назрело (долго зрело-зрело и...) или вдруг где-то увиделось что-то — и для занятия придумалось (не обязательно похожее, может, совсем отвлечённое, но искорка от увиденного), или кто-то из детей что-то предложил прекрасное, или собака накакала нам на поляну — хочешь не хочешь, а надо садиться, знаки запрещательные рисовать. А если запрещательные, то и разрешательные. Как-то всё так.

Одна из игр: «Квартет». Нужно собрать четыре карты из одной серии — одной среды обитания. В горах, в воде, в поле, под землей, в человеке и т.д

Книжка, внутри — экскурсия по берлинскому району Шёнеберг, которому исполнилось 750 лет. Где жили Альберт Эйнштейн, Марлен Дитрих, похоронены братья Гримм... и наша студия расположена!

Игра «Лучший город на земле» в неразрезанном виде.

—Кто и за что вас награждал?

В Германии есть много кинофестивалей для подрастающего поколения или в том числе для него. Вот на них наш Женя отсылает мультфильмы. И так случается, что эти мультфильмы получают первые места, какие-то премии. Это всегда очень интересно — самим на таких фестивалях присутствовать. Во-первых, интересно смотреть, что делают другие, во-вторых, интересно смотреть на реакцию зрителей или жюри, в-третьих, если получается взять с собой одного из создателей мультфильма, то это совсем праздник! Смотреть, что вдруг с ним происходит. Как он боится, как он радуется, как он вдруг становится настоящим киноделом, отвечая на взрослые вопросы, такой маленький, шестилетний человечек, один на большой, освещенной прожекторами сцене, как он потом становится героем фестиваля, как он вдруг другим человеком становится. Как он становится сильным. Не зазнавшимся, а ставящим перед собой новые цели.

 

И вообще очень интересно наблюдать и осознавать, какие фильмы побеждают. У каких фестивалей какие тенденции. Мне очень близка немецкая тенденция — где фильм, созданный детьми, не должен быть технически или сценарно идеальным. Он должен оставаться детским, живым. Если скачет камера или звук неидеальный — это ничего. Главное, чтобы было «видно», что детям было классно, что это они — генераторы и воплотители всего того, что мы сейчас перед собой видим. Поэтому часто на таких фестивалях бывает сложно, отсмотреть всю программу, такая уж она неидеальная. Но это правильно. Детское должно оставаться детским, а не «идеальным» взрослым.

 

Вот у нас есть один мультфильм, с которым мы для нас до сих пор очень необъяснимым образом выиграли всё что только можно. Мы его вообще сделали в панике и почти случайно и за очень короткие сроки. И даже и не с нашими детьми, а с совсем незнакомыми. И их была такая куча, что и не пересчитать. И это почти даже и не мультик, потому что там движения вообще минимальные, а больше книжка, энциклопедия, только листается сама и на экране. Но он очень много наград нам принес. Он просто всех очень трогает. Проект проходил в Шварцвальде (нем. Schwarzwald — «чёрный лес»), и нас окружали деревья невероятной красоты. Вот мы и решили делать мультфильм про деревья. Он даже посвящен Шварцвальду. Сюжета у мультфильма тоже никакого. Каждый ребенок просто придумал свое несуществующее дерево и представил его. И результат получился очень психологическим каким-то. Таким неожиданным. («Отрывающее-лапки-волкам-дерево»!?). Ну и визуально просто красиво. Мы раньше не знали, как называется то, чем мы занимаемся. На такой вопрос мы всегда очень долго и запутанно отвечали, что мы делаем такие штучки, но и не такие тоже, с детьми, но и не только с детьми, в общем, никто ничего не понимал. А вдруг нас за этот мультик наградили званием «лучшие медиапедагоги года в Германии»! Теперь мы знаем, что мы медиапедагоги! И так называемся :-)))


Книжки мы никогда ни на какие конкурсы не отсылали. Потому что мы никакие не знаем. Может, они тоже есть. Но мы просто не успеваем их поискать. Или ленимся! А книжки есть и их становится всё больше.

—Как вы понимаете, что вот это что-то получилось, а вот это что-то нет?

Бывает совсем просто. Лепили мы как-то все вместе из фарфора, красоту налепили. Ещё родителей позвали, чтобы они тоже поучаствовали. А потом при обжиге одно большое фарфоровое яблоко как взорвалось! И все остальное своими осколками тоже разбило. Это, конечно, сразу понятно, что не получилось.

 

А бывает, что что-то сделал и ну совсем красота! А никто её вообще не заметил. Нам за такое бывает как-то обидно, но мы-то всё равно знаем, что оно получилось! Есть вот у нас один такой мультфильм. Один из самых первых. «Корни старые — ветки новые». По мотивам латышских преданий. Мы его делали в одном детском доме в Юрмале. И мы знаем, как оно всё было изнутри. Как мы работали почти круглосуточно, потому что дети не отпускали нас, как вместе трудились шестилетние в зелёнке от ветрянки и восемнадцатилетние, недавно вышедшие из колонии, как мы красили все эти бумажки, протирая в них дыры, потому что красить — это очень интересно, как прыгали из окон и выламывали двери, а воспитательницы всё терпели. Не потому, что им наплевать, как ведут себя их дети, а потому что у детей детство и баловаться — это нормально! В каждой секунде этого мультика для нас и неимоверное счастье, и грусть неимоверная, потому что мы видели и грустное. И немного прикоснулись к трагедии каждого ребенка. Весь этот мультфильм — невероятный клубок очень важного для нас отрезка жизни. И истории в нём удивительно прекрасные (почему человек не совсем хороший и не совсем плохой, туманное ситечко, почему камни не растут и т.д.). И музыка — дети сами играют на национальных латышских инструментах и сами поют. И он совсем незамеченным остался. Но мы-то знаем, что это вообще самый удачный и самый прекрасный проект в нашей жизни! Вот так вот про удачное и неудачное.

 

Описание на немецком и фотографии процесса.

 

—То есть получилось, если процесс был живой?

Это вообще очень хорошее немецкое качество в образовании, что результат — это не так неважно. Процесс — важно. Что происходит в процессе. С самой работой, с самим создателем, что там за открытия, радости, переживания. Мы учимся этому. Это даже сложней, чем просто красивый результат. 

 

Один раз я с прекрасной Олесей Щукиной (великий режиссер анимации, а не я — медиапедагог!) делали мультфильм с детьми на Полюсе Холода. Мы просто путешествовали в тех краях. И предложили с детьми что-нибудь сделать, чтоб они в каникулы не скучали. Деревня, до ближайшего асфальта и города 890 км, минус 57° за окном, и мы. А у нас ничего, кроме телефона с собой не было. Так что снимали на телефон, примотанный скотчем к линейке, зажатой между столом и библиотечными книжками на якутском языке. 12 мальчиков и одна девочка. И ни один ребенок не пришёл добровольно. Всех мамы заставили! Оторвали, бедных, от телевизоров, приставок и смартфонов. С таким видом и пришли. А потом так весело нам всем стало! Особенно озвучивать (у них русский язык не родной, как и в детском доме — не все на русском говорили). И хоть результат и подозрительный, но проект очень удался!

 

—Есть отличия между работой со взрослыми и работой с детьми?

Конечно. Отличие уже даже раньше приходит — как только дети становятся подростками.

 

Подростков я вообще немного боюсь. Я не понимаю, что это за субстанция и как с ней обращаться. Мне с детьми всё понятно и со взрослыми более менее, а с подростками — каждый раз страшно. Я бы с ними даже с удовольствием и не работала, если честно. Не потому что они плохие. Они прекрасные. Они же те же самые бывшие дети и те же самые будущие взрослые. Я просто не умею, мне кажется. Или так — у меня не получается так, как мне хотелось бы.

 

Я видела прекрасные примеры, например, социальных педагогов, театральных педагогов, художников граффити, работающих с подростками. У них получается быть или с ними наравне, или какими-то супер-авторитетами. У меня ни то, ни другое не получается. С детьми получается. И со взрослыми. А с подростками. Нет. Всегда через силу. Я вот думаю, что они этого даже, может быть, и не замечают. Но внутри меня — это каждый раз какое-то переступание.

 

Бывает, кстати, что каких-то знаний действительно не хватает. Однажды у нас был проект с детьми из спецшколы. В Германии много школ с инклюзивным образованием. Но это была классическая школа для детей с физическими и психическими отклонениями. Мы не знали, что к нам придут такие дети, к тому же и подростки. Мы не были в этому готовы. Например, я до этого не знала, что подростки с физическими недостатками переживают пубертатный возраст особо остро. Я не знала, как реагировать на их рисунки и ежеминутные высказывания о пенисах и грудях. Я не знала, как себя вести, если даешь в руки мальчику макетный ножик, чтобы он что-то вырезал, а вдруг видишь, что у него и руки-то нет! Но он этот ножик берет и пытается что-то делать. И то ли он на самом деле сможет, нужно только подождать, или это с моей стороны такое получилось издевательство, а он ничего не говорит (вырезать он, кстати, смог). Я не знала, как реагировать, когда радостно говоришь человеку: «Давай-ка сделай это и это!» А он тебе в ответ: «А я не могу ничего делать, я же инвалид! Мне мозг прооперировали, смотри — шрам! У меня вообще части мозга нет! Чего ты от меня хочешь?!» И становится невероятно стыдно. А потом вдруг понимаешь, что, да, он инвалид, да, у него и правда шрам на всю голову, всё так и есть, как он сказал, но в данную минуту он этим пользуется. Он может. Как тот мальчик без руки может резать ножиком картон, потому что он хочет его разрезать сам. Он просто не хочет, а, может, даже и хочет, но ему нельзя это показывать. Он подросток.

 

 —Что помогает найти ниточку? Ведь вы не психологи, не учились всем хитрым штукам, а со сложными подростками умудряетесь работать. И бок о бок работать.

Иногда ниточка находится в отчаянии! Например, мы в течение года делали мультфильмы в одной школе, где иностранцев (в основном турки и арабы) чуть ли не 90 процентов. Это был кружок анимации для 7-8 классов, участники его выбрали добровольно, но принудительно, потому что нужно было что-то выбирать. Эти занятия научили нас как педагогов очень многому. С посещаемостью всё было плохо. И нам казалось, что это мы плохие, что что-то делаем не так. Потом оказалось, что у мультиков посещаемость даже выше, чем в остальных кружках, и сердце подуспокоилось. Но среди этой группы прогульщиков был, например, мальчик, который никогда не прогуливал. Он каждый раз приходил вовремя, отсиживал своё и уходил. Но при этом ничего не делал. Ничего! Что только для него ни придумывали, ничего не срабатывало. А потом мы просто оставили его в покое. Этот покой растянулся на пару месяцев. И в один прекрасный день он как проснулся! И начал творить прекрасности. Этим долгосрочные проекты и хороши, что можно себе и другим позволить так медленно вникать и самому чего-то захотеть.

 

А была (там же) девочка, которая приходила всегда одна, ни с кем не общалась, всего боялась — и людей, и карандашей. Пока она не начала рисовать такие фантастические штуки, что мы не могли удержаться и всё время ей об этом говорили! И вдруг она в это всё и сама поверила и сама смогла увидеть красоту в том, что делает, и поверить в свои силы. И стала приходить на занятия с радостью и улыбкой на лице и общаться и даже снимать куртку во время занятия, а не прятать в ней всю свою сущность и ждать, когда снова можно будет уйти.

 

В следующем полугодии она снова выбрала мультики. И так восторженно рассказала про наш кружок своей подружке, что и она пришла. Но подружка была суровая. Приходя на занятия, она сразу же сообщала, что мультики — это для детей (т.е. не для неё) и заниматься она этим не собирается. Своим настроем она, конечно же, заразила и нашу раскрывшуюся девочку. И через два занятия они это всё дело бросили. Вместе.

 

Нужно себе только представлять, что это за подростки. Некоторые из них прогуливают не по своей воле, а потому что нужно забрать младшего братика из детского сада, потому что мама сидит с другими братьями и сёстрами дома. Девочки все с длинными ногтями, кто-то многослойно накрашен. А с мальчиками обсуждают, как мальчик из параллельного класса скоро во второй раз женится. «Но первый раз было не по любви, тогда просто их родители так договорились, когда они родились. А вот сейчас по-настоящему!»

 

Такие милые дети. Разговаривают. И рисуют мультики про войну. И про собак со сверхъестественными возможностями. Мы через них с реальностью соприкасаемся. То с одной крайностью, то с другой.

Нужно учитывать, что это уже не дети, которые рисуют круто по определению. Это подростки, которые уже всё. Которые зажаты в рамки и стереотипы и которые ничего не хотят и всего боятся. Важно постараться найти какой-то язык, где бы все эти рамки и стереотипы не смогли найти себе места. Здесь с подростками мы смотрели документальные фильмы, много старых фотографий. Мы ограничивали их материалами. А потом до того наограничивали, что когда они делали уже свои мультики — от идеи, сценария, раскадровки и т.д. всё сами — все захотели сделать чёрно-белые мультики! Такой у нас был чёрно-белый год.

Одна из фигур из одной из серий про войну «Жизнь после войны».

Другая крайность — это класс голубоглазых светловолосых девятилетних детей, которые живут в Берлине — в городе, принявшем в одном только 2015 году более 80 000 беженцев, но никто из них этих беженцев никогда не видел, потому что в их районе беженцев просто нет. А тут им вдруг про них мультик нужно делать (мы против таких тем, но школа так решила). Тут тоже особый подход нужен. Цель же — не как можно больше фактов и статистики о беженцах узнать (этого всего и так хватает), а дотронуться до темы так, чтобы что-то суметь понять, почувствовать, чтобы беженцы не словом были, а людьми живыми стали. Так родился документальный мультфильм, основанный на наших вопросах и ответах детей, — о расизме, и границах, о чёрном и белом, о своих и чужих, о птичке, которой пришлось покинуть свой дом.

Это всё стороны одного такого разного Берлина. И мультики наши в нём, тоже такие разные.

 

Мы сейчас для себя проводим такой эксперимент — занимаемся со взрослыми теми же штуками, что и на занятиях с детьми. И это не менее интересно! У нас группа набралась какая-то чудесная, наверное. Но они радуются всему так же, как и дети! Им сложней, чем детям. Им чаще приходится переступать через какие-то свои границы, им зачем-то нужно больше думать, они вообще намного медленней детей. Но они классные!

 

—Как рождается сценарий мультфильма?

У нас нет сценария по рождению сценария. Это всё зависит от временных рамок. От того, создается мультфильм за три часа с 27 детьми или за семь месяцев с пятью.

 

Чаще всего это какая-нибудь игра, в процессе которой рождается история. Так всё придумывается более непредсказуемо и безответственно. А то если садиться с умным видом за стол, держать карандаш в руке и почесывать в затылке, то станет страшно и придумается что-нибудь только про зайчика и лисичку, а не как бывает — про молнию и экскаватор!

А бывает атмосферно — выключили свет, включился проектор, увидел трепещущий от ветра вентилятора пластиковый пакетик напросвет — и вот уже история сама рождается, ты только успевай рассказывать!

 

Вот четыре фильма как пример — Огонь, Вода, Воздух, Земля — каждый участник рассказывает по две истории: о хорошей и плохой воде, о добром и злом огне и так о всех стихиях: http://zuckerwattenkrawatten.de/Feuer-Wasser-Erde-und-Luft-1

 

Бывает, что мы вообще не вмешиваемся. Человек садится и сам пишет историю. Но в работе в группе это очень сложно. Эта история или никогда не заканчивается, или кого-то не устраивает, или уже существует, или совсем скучная.

 

—Можешь привести пример игры по созданию сценария? Я знаю, эта тема как-то перекликается с твоим дипломным исследованием...

Лучшие рецепты про придумыванию всего на свете из ничего изобрел мой любимый Джанни Родари. Его книжка «Грамматика фантазии» — это настоящий клад. Если вы любите подчеркивать в книгах особо важные или интересные места, то в этой книжке вам захочется подчеркнуть абсолютно всё! В общем, там можно найти много рецептов по придумыванию всего на свете и на их основе придумать и свои. А еще есть Владимир Пропп и его научный разбор народных сказок. Его труды читать довольно сложно и не все нужно, но вот пользоваться классификациями сказочных героев, сказочных ситуаций и схемами построения классических сказок очень даже полезно. Моя дипломная работа так и сложилась — из Джанни Родари, Владимира Проппа, идей конструктивизма, забытой традиции домашних бумажных театров и современной действительности, где многие родители относятся к своему родительству очень ответственно, но не у всех это искренне и хорошо получается. Кто-то каждодневно водит детей на различные занятия, не занимаясь ничем с ними вместе, потому что специалисты всё умеют лучше, к тому же на это и времени уже не остается. А кто-то осознанно проводит время со своими детьми, но этим самым как бы приносит в жертву себя, потому что на самом деле всё это детское ему не особо интересно, но он подыгрывает, лишь бы ребёнку было хорошо, играет для ребёнка, а не с ним. А ведь хорошо может быть всем! Цель моей дипломной работы (сама работа называлась «Бежать, бежать, когда в этом нет смысла. Или: Скромный слон, ворчливая муха и горячий суп») была — придумать такое семейное времяпрепровождение, чтобы интересно было всем — как детям, так и взрослым. Чтобы было радостно, неожиданно, продолжительно и даже с каким-то результатом. Чтобы незаметно учиться чему-то новому и открывать мир, а также и самих себя. Речь не только о детях, но и о родителях. Намного правильней и интересней — развивать не детей, а развиваться вместе с ними и учиться чему-то друг у друга, а не только учить их. Так создалась семейная игра под названием «Geschichtenbox» («Коробка с историями»), в процессе (который может длиться от пары часов до пары месяцев) всеми участниками шаг за шагом (при помощи определенных алгоритмов и практических советов) придумываются герои, история, пишется сценарий, изготавливаются декорации и в конце концов рождается спектакль, который можно показать самим себе перед зеркалом или записать на видео для семейного архива, или показать своей собаке, коту, бабушкам и дедушкам, соседям, друзьям или совсем незнакомым людям.

—Что будет, если дети не будут рисовать книжки, лепить из глины, снимать мультики, просто рисовать? Если у них не будет времени, чтобы просто рисовать? Если всё рисование станет «развивающим»?

Я вообще за затормаживающее рисование! Лишь бы они подольше в этом своём детстве оставались и подольше ничего в себе не развивали. Мне вообще кажется, что наша единственная задача как студии — до прихода этого самого развития успеть как можно больше наделать с ними красоты, чтобы они потом, когда состарились, смотрели на неё и удивлялись, что это всё они. Чтобы у них вещественные доказательства в руках и перед глазами были, какие они удивительные. Какие они удивительные не только были, но и есть. Все клеточки организма уже давно отмерли и новыми заменились, а это, то, из детства, единственное, что в нас навсегда остается и чем мы всегда самими собой остаемся, какие бы внешние факторы на нас ни воздействовали. 

Детство — это самая важная коробочка в человеке. Или стержень. Такой костяк, на которое все остальное нарастает, но именно на нём всё держится. На том, что мы там пережили, что увидели, что услышали. Поэтому детство должно быть удивительным, хорошим. Мы никого не развиваем и никого ничему не обучаем. Мы просто сохраняем то, что в детях уже и без нас есть. И им самим это потом показываем. И их родителям. (Многие родители очень удивляются, что это их дети. Кто-то вообще их с таких сторон узнаёт, совсем им неизвестных). И стараемся всем любопытным желающим показывать.

 

Я не знаю, что будет. Может, и ничего не будет. Ну, не всем же рисовать и лепить! Кому-то нужно и в учебниках бороды и синяки пририсовывать, а кому-то и ворон считать. Вы вот когда-нибудь пробовали? Это очень сложное занятие! Каждый год NABU — организация по охране окружающей среды в Германии Naturschutzbund Deutschland e.V. (нем. — «Союз Охраны природы и биоразнообразия») просит жителей Германии посчитать всех птиц, встретившихся им в течение одного часа. Скажу честно, очень тяжело, я не выдерживаю! Это все занятия не меньшей важности. Главное — чтобы у детей было время скучать и бездельничать. Это довольно важный моторчик в процессе продвижения вперёд. В таком времяпрепровождении прячется очень много важных открытий, вопросов и поисков на них ответов. Как внутри себя, так и снаружи.

—Когда заканчивается детство?

Я не знаю. Мне кажется, что у нас у всех представление о детстве какое-то слишком идеализированное. Детство равно беззаботность, равно доброта, равно тепло. Но детство — оно из стольких штук состоит, которые нельзя отсекать, когда о нем думаешь. И если всё это как совокупность рассматривать, а не только чудеса прекрасные, мне кажется, мало кто из нас захотел бы в него снова вернуться. Детство — оно если даже и в идеальных условиях, это каждодневные переживания и освоения чего-то нового. Не просто нового, а что вообще с тобой впервые или даже один раз в жизни происходит. А это не всегда радость, часто — это испытание. Это всё настолько ярко и эмоционально, что у взрослого человека не выдержало бы сердце или давление бы поднялось, или ещё чего.

 

Во взрослой жизни нам не снится такое количество страшных снов, как в детстве. Во взрослой жизни не так часто приходится бегать от сторожей с собаками и уползать от пьяных лифтеров на четвереньках. Во взрослой жизни ты не ловишь маньяков и не находишь трупы в парке, тебя не вызывают к доске и не унижают в детском садике. Во взрослой жизни тебя могут и унижать и вызывать куда-нибудь, и трупы можно находить, но это всё далеко не всегда имеет ту силу. Во взрослой жизни всё более приглушенно, размеренно и даже предсказуемо, можно переключиться на что-то другое, отвлечься или вообще не вовлечься изначально и этим самым как бы защитить себя от происходящего. Но в детстве эти переживания, наверное, какая-то очень здоровая штука, познавание мира, себя, развитие через экстремально прекрасное и экстремально ужасное. Как, например, и способность обманывать, которую нормально развивающийся человек должен приобрести годам к пяти.

 

Этой зимой вместе со Светланой Бень (солистка группы «Серебряная Свадьба» и режиссёр кукольного театра) я проводила пятидневный мастер-класс для взрослых, в результате которого получился спектакль про эти самые детские страхи. Он мало того, что очень красивый, сам процесс его создания ещё раз выявил, насколько детство — это страшно и прекрасно и насколько оно в нас навсегда. Спектакль получился очень какой-то эмоциональный, каждому близкий, каждому понятный.

Это я все к чему! К тому, что детство чем от всего остального отличается? Тем, что в нем всё настолько сильно (и где-то это всё еще и невидимо откладывается). Процентов всё на триста пятьдесят. И вот когда оно становится процентов на сто, на семьдесят, на сорок два — это значит, закончилось детство. То есть детство — это не беззаботно жить и позволять себе совершать глупости, а то, где всё по-настоящему, а не как будто бы. 

 

Я вот даже не знаю, знаю ли я таких людей лично, которые выросли, а детство с ними осталось. Исконное, а не искусственно поддерживаемое. (Мне кажется, в работах Матисса детство очень сильно прослеживается. Где всё не придуманное, не стилизованное, а исконное, настоящее.) Мне кажется, у абсолютного большинства детство, о котором мы сейчас говорим, лет в девять-одиннадцать заканчивается. А нам, уже повзрослевшим, работающими с детьми, важно к их детству очень серьезно относиться, потому что у них в данную минуту всё очень по-настоящему. Потому что на это детство, которое из них никуда не денется, нарастет всё остальное.

 

—Бывает ли в работах детей стиль? Общий ли он для всех или у каждого свой?

Сложный вопрос, да. У нас есть дети, которые к нам ходят уже несколько лет. И растут под нашим носом, под нашим крылышком. Их работы, наверное, я всегда смогу отличить от других. Не потому что они лучше или какие-то особенные. Просто ты уже знаешь их «штучки», темы, которые им близки, штришочки, характерная какая-то экспрессивность или спокойствие в рисунке.

 

Тема — очень отличительный пункт. Если я вижу нарисованного богомола, я точно знаю, что это нарисовала Айлин, если зомби — точно Клим, если оружие, танки — Вова, лошади — Рахель! И каждый в своей области такой эксперт, настолько он в своем мире в теме, что лекции может читать. Но у нас всё строго! Вот Рахель, например, на целых два месяца получила запрет на рисование этих своих лошадей. Когда она в очередной раз принялась рисовать лошадь, я ей об этом запрете сообщила. И она, вздохнув, принялась рисовать что-то другое. Но я-то сразу и забыла. А через какое-то время она спросила, прошли ли эти два месяца! Т.е. всё серьезно. У нас вообще всё серьезно. Вот у нас ещё солнышко в уголке листа запрещено рисовать. Однажды я услышала, как дети какому-то новенькому участнику сами об этом рассказывали, что, мол, так нельзя! Запрещено!

 

А ещё у нас есть девочка Ева. Она из хорошей такой простой семьи. Она почти всегда в розовом, косички, всё как надо. Песни поёт, которые в телевизоре, про любовь. Девочка по всем правилам. И при этом готова рисовать всё только серенькое, мутненькое, возмущается, что всё должно быть цветное! А на прошлом занятии мы все рисовали воронов (для новой книжки), радость — никакого цвета, только чёрное, серое, а она решила рисовать м ё р т в о г о ворона. Нарисовала одного, лежащего на спинке, лапками вверх, другого с о в с е м   м ё р т в о г о — без головы! А одна моя знакомая девочка Соня — брутальный панк — рисует только принцесс!

 

Но стиля индивидуального, каждого отдельно взятого ребёнка, наверное, нет. Я не знаю. Мне в эту секунду так кажется. Завтра, может, что-то совсем другое на эту тему надумается. Стиль — это же какой-то приём, которым художник пользуется. А дети пользуются всем тем, что у них есть. В том числе и своим возрастом и к нему прилагающимися жизненным опытом и физиологическими способностями. Лет с 10, наверное, стиль может появляться. Но очень редко этот стиль индивидуальный, чаще всего это уже в сторону «как все».

—Получается, у каждого «своя тема»? Считаешь, нужно выходить за её рамки?

Не всегда... Мы когда-то учились на такой программе экспериментальной, для повышения квалификации — для художников, которые работают или хотели бы работать с детьми. То есть что-то такое педагогическое, но для художников. Записались туда мы совершенно формально, чтобы сертификат от университета приобрести, а в конце концов так всё интересно было, что ещё хочется! Там нам периодически показывали какие-то примеры из практики. И вот был такой пример под названием «Мельвин пилит».

 

В немецких (а может только в берлинских) детских садах воспитатели ведут наблюдение за каждым ребенком и регистрируют их в его личном дневнике. И вот один интересный и, наверное, в педагогической среде всем известный пример. Мельвин попал в группу, когда ему был 1 год и 3 месяца. Он не любит общаться с другими детьми, старается оставаться в стороне, не играет в игрушки. Из этого уже можно было бы сделать вывод, что с ним что-то не так. Но воспитательница заметила, что Мельвин проявляет большой интерес к кухонным предметам, к ножам, к ножницам. Одна из первых фотографий, которые делала воспитательница, это Мельвин с ножницами в одной руке и с ножницами в другой руке.

 

В последствии Мельвин все также не проявляет никакого интереса к игрушкам, старается больше времени проводить на кухне, поближе к ящику с кухонными принадлежностями. В игровой комнате в его руке всегда ножницы. Или дырокол. В свои год и 10 месяцев Мельвин не стремится налаживать социальные контакты, но из его уст звучат такие слова как «пила по дереву», «пила по металлу», «строительный магазин».

 

— Мельвин, а ты знаешь другие виды пил? 

— Ножовка, лобзик...

— Откуда ты все это знаешь, Мельвин?

— Они есть у папы в гараже. 

— Ты помогаешь папе в гараже?

— Да, мы пилим и работаем. 

— У тебя есть своя пила? Не хочешь принести ее с собой в детский сад? 

— Мне можно принести пилу?!

Мельвин приносит лобзик, воспитательница — кусок пенопласта. Мельвин пилит. Мельвин сообщает, что пила тупая, что её нужно наточить. Он хочет пилить по-настоящему. Чтобы пилить по-настоящему, воспитательницы выдают ему кисточки. Их черенки как будто бы слишком длинные, их нужно укоротить. Каждый день Мельвин пилит кисточки, зажатые в тиски.

Когда Мельвин напилил все кисточки, он перешел на палочки потолще, принесенные с улицы. Со временем спилы становились всё более и более качественными. Воспитательница решила наклеивать их в ряд, для документации улучшения процесса. Мельвин с радостью перенял это задание.

 

Мельвин начинает экспериментировать. А что, если пилить не пилой, а ножницами? Результат не очень. А что, если повысить производительность, если пилить сразу двумя пилами, в правой и в левой руке? Не получается. «Это сложно, это невозможно,» — комментирует Мельвин. Постепенно он становится центром внимания среди других детей. Всем любопытно, чем он занимается. С Мельвином все хотят дружить. Мельвин обучает других детей. 

Мельвин уже пробует пилить настоящие бревна. Он экспериментирует с разным положением тела — пилить сидя, стоя, на полу. Делает свои выводы. Его речь очень богата специфическими глаголами. Рисует он тоже только пилы, зубчики, разрезы, распилы. Он придумывает истории про пилы: «Я хочу купить пилу для Вилли (так зовут его собаку). Он возьмет пилу в рот и тоже будет пилить.»

Мельвину два года и семь месяцев. Он говорит: «У меня большой гвоздь. У меня большая пила. У меня большой рубанок. У меня электрический лобзик. У меня длинный канат. У меня есть такая большая лампа в гараже! У меня еще есть дрель. Теперь мне нужно делать стружки. Сейчас я сделаю стружки чёрной пилой.»


Мельвин мог бы остаться незамеченным или развиваться в какую-то асоциальную сторону, замкнуться. Он бы мог сразу получить какие-то ярлыки и так с ними и остаться. Но при этом он был даже наоборот в каких-то сферах даже более развитым, чем его сверстники.

 

И в этой, такой интересной ему сфере он приобрел все для своего возраста необходимое. И словарный запас, и социальные навыки в общении с другими. Он стал интересен другим, он завел друзей, он сам познавал мир вокруг себя, шаг за шагом, через пробы, через ошибки. Этим казалось бы бесполезным пилением (хотя даже и кисточки для всего садика укоротил!) он также развивал тактильные навыки, логическое мышление. По мне — он так вообще в Космос улетел!

 

Ему были созданы для этого условия. Его в этом кто-то поддерживал, направлял, не мешал (!). Мне бы хотелось, чтобы Zuckerwattenkrawatten несли именно такую функцию — анонимных невидимых помощников со вкусом и опытом, невидимо дающих возможность всем желающим натворить чего-нибудь прекрасного!